Михаил Булгаков

Путешествие по Крыму

НЕВРАСТЕНИЯ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

    Улицы начинают казаться слишком пыльными.  В  трамвае  сесть  нельзя  - почему так мало трамваев?  Целый  день  мучительно  хочется  пива,  а  когда доберешься до него, в небо вонзается воблина кость доказывается, пиво никому не нужно. Теплое, в голове встает болотный  туман,  и  хочется  не  моченого гороху, а ехать под Москву в Покровское-Стрешнево.
    Но на Страстной площади, как волки, воют наглецы с  букетами,  похожими на конские хвосты.    На службе придираются: секретарь - примазавшаяся личность в  треснувшем пенсне - невыносим. Нельзя же  в  течение  двух  лет  без  отдыха  созерцать секретарский лик!
    Сослуживцы - людишки себе на уме, явные мещане,  несмотря  на  портреты вождей в петлицах. Домоуправление начинает какие-то асфальтовые фокусы, и мало  того,  что разворотило весь двор, но еще на это требует денег. На общие  собрания  идти не хочется, а в "Аквариуме" какой-то дьявол  в  светлых  трусиках  ходит  по проволоке, и юродство его раздражает до невралгии.
     Словом, когда человек в Москве начинает  лезть  на  стену,  значит,  он доспел, и ему, кто бы он ни был - бухгалтер ли, журналист или рабочий, - ему надо ехать в Крым.
В какое именно место Крыма?

КОКТЕБЕЛЬСКАЯ ЗАГАДКА

  - Натурально, в Коктебель, - не задумываясь, ответил приятель.
– Воздух там, солнце, горы, море, пляж, камни. Карадаг, красота! В эту ночь мне приснился  Коктебель,  а  моя  мансарда  на  Пречистенке показалась мне душной, полной жирных, несколько в изумруд отливающих мух.
  - Я еду в Коктебель, - сказал я второму приятелю.
  - Я знаю, что вы  человек  недалекий,  - ответил  тот,  закуривая  мою папиросу.
  - Объяснитесь?
  - Нечего и объясняться. От ветру сдохнете.
  - Весь июль и август дует, как в форточку. Зунд. Ушел я от него.
  - Я в Коктебель хочу ехать,
  - неуверенно сказал я третьему и прибавил:
  - Только прошу меня не оскорблять, я этого не позволю.
Посмотрел он удивленно и ответил так: - Счастливец! Море, воздух, солнце...
  - Знаю. Только вот ветер - зунд.
  - Кто сказал?
  - Катошихин.
  - Да ведь он же дурак! Он дальше Малаховки от Москвы не отъезжал.  Зунд - такого и ветра нет.
  - Ну, хорошо.
Дама сказала:
  - Дует, но только в августе. Июль - прелесть. И  сейчас  же  после  нее сказал мужчина: - Ветер в июне - это верно, а июль - август будете как в раю.
  - А, черт вас всех возьми! - Никого ты не слушай,  - сказала моя жена,  - ты издергался, тебе  нужен отдых...
    Я отправился на Кузнецкий мост и купил книжку в ядовито-синем переплете с золотым словом "Крым" за 1 руб. 50 коп. Я - патентованный городской чудак, скептик и неврастеник  -  боялся  ее читать. "Раз путеводитель, значит, будет хвалить".
    Дома при опостылевшем  свете  рабочей  лампы  раскрыли  мы  книжечку  и увидали на странице 370-й ("Крым". Путеводитель. Под общей  редакцией  члена президиума Моск. физиотерапевтического  общества  и  т.  д.  Изд.  "Земли  и Фабрики") буквально о Коктебеле такое:   "Причиной отсутствия зелени является "Крымский сирокко", который  часто в конце июля и августа начинает дуть  неделями  в  долину,  сушит  растения, воздух насыщает мелкой пылью,  до  исступления  доводит  нервных  больных... Беспрерывный ветер, не прекращавшийся в течение 3-х недель,  до  исступления доводил  неврастеников.  Нарушались  в  организме  все  функции,  и  больной чувствовал себя хуже, чем до приезда в Коктебель".
(В этом месте жена моя заплакала.)
"...Отсутствие воды - трагедия курорта, - читал я на стр. 370 - 371,  - колодезная вода соленая, с резким запахом моря..."
- Перестань, детка, ты испортишь себе глаза...
"...К отрицательным сторонам Коктебеля  приходится  отнести  отсутствие освещения, канализации, гостиниц, магазинов,  неудобства  сообщения,  полное отсутствие медицинской помощи, отсутствие санитарного надзора и  дороговизну жизни..."
- Довольно! - нервно сказала жена. Дверь открылась. - Вам письмо.
В письме было: "Приезжайте к нам в Коктебель. Великолепно. Начали  купаться.  Обед  70 коп.".  И мы поехали...

В СЕВАСТОПОЛЬ!

  - Невозможно, - повторял я, и голова моя металась, как у зарезанного, и стукалась о кузов. Я соображал, хватит ли мне денег? Шел дождь. Извозчик как будто на месте топтался, а Москва ехала назад.  Уезжали  пивные  с  красными раками во фраках на стеклах, и серые дома,  и  глазастые  машины  хрюкали  в сетке дождя. Лежа в пролетке,  коленями  придерживая  мюровскую  покупку,  я рукой  сжимал  тощий  кошелек  с  деньгами,  видел  мысленно  зеленое  море, вспоминал, не забыл ли я запереть комнату...
    "1-с"  великолепен.  Висел  совершенно  молочный  туман, у каждой двери стоял   проводник   с  фонарем,  был  до  прочтения  плацкарты  недоступен и величественен,  по  прочтении  предупредителен.  В  окнах  было  светло, а в вагоне-ресторане на белых скатертях бутылки боржома и красного вина.   Коварно, после очень негромкого второго звонка, скорый снялся и  вышел. Москва в пять минут завернулась в густейший черный  плащ,  ушла  в  землю  и умолкла.
    Над головой висел вентилятор-пропеллер. Официанты были сверхчеловечески вежливы, возбуждая даже дрожь в публике. Я пил пиво баварское и  недоумевал, почему глухие шторы скрывают от меня подмосковную природу.
  - Камнями швыряют, сукины сыны, - пояснил  мне  услужающий,  изгибаясь, как змея.
    В жестком вагоне ложились спать. Я вступил в беседу с проводником, и он на сон грядущий рассказал мне о том, как крадут чемоданы.  Я  осведомился  о том, какие места он  считает  наиболее  опасными.  Выяснилось:  Тулу,  Орел, Курск, Харьков.  Я  дал  ему  рубль  за  рассказ,  рассчитывая  впоследствии использовать его. Взамен  рубля  я  получил  от  проводника  мягкий  тюфячок (пломбированное белье и тюфяк  стоят  3  рубля).  Мой  мюровский  чемодан  с блестящими застежками выглядел слишком аппетитно.
  "Его украдут в Орле", - думал я горько.
    Мой сосед привязал чемодан веревкой к вешалке, я свой маленький саквояж положил рядом с собой и конец своего галстука прикрепил к его ручке. Ночью я благодаря этому видел страшный сон и чуть не удавился. Тула и Орел  остались где-то позади меня, и очнулся я не то в Курске, не то в Белгороде. Я  глянул в окно и расстроился. Непогода и холод тянулись за сотни  верст  от  Москвы. Небо затягивало пушечным дымом, солнце старалось выбраться,  и  это  ему  не удавалось.
Летели поля, мы резали на юг, на  юг  опять  шли  из  вагона  в  вагон, проходили через мудрую и блестящую международку, ели  зеленые  щи.  Штор  не было, никто камнями не швырял, временами сек дождь и косыми столбами  уходил за поля.
    Прошли от Москвы до Джанкоя 30  часов.  Возле  меня  стоял  чемодан  от Мерилиза, а напротив стоял в непромокаемом пальто начальник станции  Джанкоя с лицом совершенно синим от холода. В Москве было много теплей.  Оказалось, что феодосийского поезда нужно ждать 7 часов.
В зале первого класса, за стойкой, иконописный, похожий на  завоевателя Мамая, татарин поил бессонную пересадочную публику чаем. Малодушие по поводу холода исчезло, лишь только  появилось  солнце.  Оно  лезло  из-за  товарных вагонов и боролось с облаками. Акации торчали в окнах. Парикмахер обрил  мне голову, пока я читал его таксу и объявление: "Кредит портит отношение".
    Затем джентльмен американской складки заговорил со мной и сказал, что в Коктебель ехать не советует, а лучше в тысячу раз  в  Отузах.  Там  -  розы, вино, море, комнатка 20 руб. в месяц, а  он  там,  в  Отузах,  председатель.  Чего? Забыл. Не то чего-то кооперативного,  не  то  потребительского.  Одним словом, он и винодел.
Солнце тем временем вылезло, и я отправился осматривать Джанкой.  Юркий мальчишка, после того как я с размаху сел в джанкойскую грязь, стал  чистить мне башмаки. На мой вопрос, сколько ему нужно заплатить, льстиво ответил:
  - Сколько хочете.
А когда я ему дал 30 коп., завыл на весь Джанкой, что  я  его  ограбил. Сбежались какие-то женщины, и одна из них сказала мальчишке:
  - Ты же мерзавец. Тебе же гривенник следует с проезжего.
И мне:
  - Дайте ему по морде, гражданин.
  - Откуда вы узнали, что я приезжий? - ошеломленно улыбаясь, спросил я и дал  мальчишке  еще  20  коп.  (Он   черный,   как   навозный   жук,   очень рассудительный, бойкий, лет 12, если попадете в Джанкой - бойтесь его.).
  Женщина вместо ответа посмотрела  на  носки  моих  башмаков.  Я  ахнул. Негодяй их вымазал чем-то, что не слезает до сих пор. Одним словом,  башмаки стали похожи на глиняные горшки. Феодосийский поезд пришел, пришла гроза, потом стук колес, и мы на  юг, на берег моря.

КОКТЕБЕЛЬ. ФЕРНАМПИКСЫ И "ЛЯГУШКИ"

    Представьте себе полукруглую бухту, врезанную  с  одной  стороны  между мрачным, нависшим над морем массивом, это -  развороченный,  в  незапамятные времена погасший вулкан Карадаг; с другой - между желто-бурыми, сверху точно по линейке срезанными грядами, переходящими в мыс - Прыжок Козы. В бухте - курорт Коктебель.
    В нем замечательный пляж, один из лучших на крымской жемчужине:  полоса песку, а у самого моря полоска мелких, облизанных морем разноцветных камней. Прежде всего о них.  Коктебель  наполнен  людьми,  болеющими  "каменною болезнью". Приезжает человек, и если он умный - снимает  штаны,  вытряхивает из них московско-тульскую дорожную пыль, вешает в  шкаф,  надевает  короткие трусики, и вот он на берегу.
Если не умный - остается в длинных брюках, лишающих его ноги  крымского воздуха, но все-таки он на берегу, черт его возьми!
    Солнце порою жжет дико, ходит на берег волна с белыми венцами,  и  тело отходит, голова немного пьянеет после душных ущелий Москвы. На закате новоприбывший является на дачу с чуть-чуть ошалевшими глазами и выгружает из кармана камни.
- Посмотрите-ка, что я нашел!
- Замечательно, - отвечают ему двухнедельные  старожилы,  в  голосе  их слышна подозрительно-фальшивая  восторженность,  -  просто  изумительно!  Ты знаешь, когда этот камешек особенно красив?
- Когда? - спрашивает наивный москвич.
- Если его на закате бросить в воду, он необыкновенно красиво летит, ты попробуй!
    Приезжий обижается. Но проходит несколько дней, и он начинает понимать. Под окном его комнаты лежат грудами белые, серые и розоватые голыши, сам  он их  нашел,  сам  же  и  выбросил.  Теперь  он  ищет  уже  настоящие  обломки обточенного сердолика, прозрачные камни, камни в полосах и рисунках.
    По пляжу  слоняются  фигуры:  кожа  у  них  на  шее  и  руках  лупится, физиономии коричневые, сидит и роется, ползает на животе.  Не мешайте людям - они ищут фернампиксы! Этим загадочным словом местные коллекционеры  окрестили  красивые  породистые  камни.  Кроме  фернампиксов, попадаются   "лягушки",  прелестные  миниатюрные  камни,  покрытые  цветными глазками.  Не  брезгуют  любители  и  "пейзажными  собаками". Так называются простые  серые  камни,  но с каким-нибудь фантастическим рисунком. В одном и том  же  пейзаже  на собаке может каждый, как в гамлетовском облике, увидеть все, что ему хочется.
- Вася, глянь-ка, что на собачке нарисовано!
- Ах, черт возьми, действительно, вылитый Мефистофель...
- Сам ты Мефистофель! Это Большой театр в Москве!-
    Те, кто камней не собирает, просто  купается,  и  купание  в  Коктебеле первоклассное. На раскаленном песке в теле  рассасывается  городская  гниль, исчезают ломоты и боли в коленях и пояснице, оживают ревматики и золотушные.   Только одно примечание: Коктебель не всем полезен,  а  иным  и  вреден. Сюда нельзя ездить людям с очень расстроенной нервной системой.
    Я разъясняю - Коктебель: ветер в нем дует не в мае или августе,  как  мне говорили, а дует он круглый год ежедневно, не бывает без ветра ничего,  даже в жару. И ветер раздражает неврастеников.
    Коктебель из всех курортов  Крыма  наиболее  простенький.  Т.е.  в  нем сравнительно мало нэпманов, но все-таки они есть. На  стене  оставшегося  от довоенного времени помещения поэтического кафе  "Бубны",  ныне,  к  счастью, закрытого и  наполовину  обращенного  в  развалины,  красовалась  знаменитая надпись:
"Нормальный дачник - друг природы. Стыдитесь, голые уроды!"
    Нормальный  дачник  был  изображен  в  твердой  соломенной  шляпе,  при галстуке, пиджаке и брюках с отворотами.
    Эти друзья природы прибывают в Коктебель и ныне из Москвы,  и  точно  в таком виде, как нарисовано на "Бубнах".  С  ними  жены  и  свояченицы:  губы тускло-малиновые, волосы завиты, бюстгальтер, кремовые чулки и  лакированные туфли.
    Отличительный признак  этой  категории:  на  закате,  когда  край  моря одевается мглой и каждого тянет улететь куда-то ввысь или  вдаль,  и  позже, когда от луны ложится на воду ломкий золотой столб и волна у берега шипит  и качается, эти сидят на лавочках спиною к морю, лицом к  кооперативу  и  едят черешни.
О  "голых  уродах".  Они-то  самые  умные  и   есть.   Они   становятся коричневыми, они понимают, что кожа в Крыму должна дышать, иначе не нужно  и ездить. Нэпман ни за что не разденется. Хоть его озолоти, он не  расстанется с брюками и пиджаком. В брюках часы и кошелек, а в пиджаке  бумажник.  Ходят раздетыми в трусиках комсомольцы, члены профсоюзов из  тех,  что  попали  на отдых в Крым, и наиболее смышленые дачники.
    Они пользуются не только морем, они влезают на скалы Карадага,  и  раз, проходя на парусной шлюпке под скалистыми отвесами, мимо страшных  и  темных гротов, на громадной высоте, на козьих  тропах,  таких,  что  если  смотреть вверх - немного холодеет в животе, я видел белые пятна рубашек и красненькие головные повязки. Как они туда забрались?!
    Некогда в Коктебеле, еще в довоенное время, застрял какой-то  бездомный студент. Есть ему было нечего. Его заметил содержатель единственной тогда, а ныне и вовсе бывшей гостиницы Коктебеля и  заказал  ему  брошюру  рекламного характера.
   Три  месяца  сидел  на  полном  пансионе  студент,  прославляя  судьбу, растолстел и написал акафист Коктебелю, наполнив его перлами красноречия, не уступающими фернампиксам: "...и дамы, привыкшие в других местах к другим манерам, долго бродят по песку в фиговых костюмах, стыдливо поднимая подолы..."    Никаких подолов  никто  стыдливо  не  поднимает.  В  жаркие  дни  лежат обожженные и обветренные мужские и женские голые тела.

"КАЧАЕТ"

    Пароход "Игнат Сергеев", однотрубный,  двухклассный  (только  второй  и третий класс), пришел в Феодосию в самую жару - в два часа дня. Он долго выл у пристани морагентства. Цепи ржаво драли уши,  и  вертелись  в  воздухе  на крюках громаднейшие клубы прессованного  сена,  которое  матросы  грузили  в трюм.
    Гомон  стоял  на  пристани.   Мальчишки-носильщики   грохотали   своими тележками, тащили сундуки и корзины. Народу ехало много, и все койки второго класса были заняты еще от Батума. Касса продавала второй класс без коек,  на диваны кают-компании, где есть пианино и фисгармония.
    Именно туда я взял билет, и именно этого делать не следовало, а  почему  - об этом ниже.
    "Игнат", постояв около часа, выбросил таблицу "отход в 5 ч. 20 мин."  И вышел в 6 ч. 30 мин. Произошло это на закате. Феодосия стала отплывать назад и развернулась всей своей белизной. В иллюминаторы подуло свежестью...
    Буфетчик со своим подручным (к слову: наглые,  невежливые  и  почему-то оба пьяные) раскинули на столах скатерти, по  скатертям  раскидали  тарелки, такие тяжелые и толстые, что их ни обо что нельзя расколотить, и подали кому бифштекс в виде подметки с  сальным  картофелем,  кому  половину  костлявого цыпленка, бутылки пива. В это время "Игнат" уже лез в открытое  море.
    Лучший  момент  для  бифштекса  с  пивом  трудно  выбрать.   Корму   (а кают-компания на корме) стало медленно,  плавно  и  мягко  поднимать,  затем медленно и еще более плавно опускать куда-то очень глубоко.
Первым взяло гражданина соседа. Он остановился над своим бифштексом  на полдороге, когда на тарелке лежал еще порядочный кусок. И  видно  было,  что бифштекс ему  разонравился.  Затем  его  лицо  из  румяного  превратилось  в прозрачно-зеленое, покрытое мелким потом.
Нежным голосом он произнес:
  - Дайте нарзану...
    Буфетчик с равнодушно-наглыми глазками брякнул перед  ним  бутылки.  Но гражданин пить не стал, а поднялся и начал  уходить.  Его  косо  понесло  по ковровой дорожке.
  - Качает! - весело сказал чей-то тенор в коридоре.
Благообразная нянька, укачивавшая ребенка в  Феодосии,  превратилась  в море в старуху с серым лицом, а ребенка вдруг плюхнула как куль на диван.    Мерно... вверх... подпирает грудобрюшную преграду... вниз...
  "Черт меня дернул спрашивать бифштекс..."
Кают-компания опустела. В коридоре, где грудой до  стеклянного  потолка лежали чемоданы, синеющая дама на  мягком  диванчике  говорила  сквозь  зубы своей спутнице:
  - Ох... Говорила я, что нужно поездом в Симферополь...
  "И на какого черта я брал билет второго класса,  все  равно  на  палубе придется сидеть". Весь мир был полон запахом бифштекса,  и  тот  ощутительно ворочался в желудке. Организм требовал третьего класса, т. е. палубы.
    Там уже был полный разгар. Старуха армянка со стоном ползла по  полу  к борту. Три гражданина и очень много гражданок висели на перилах, как  пустые костюмы, головы их мотались.
    Помощник капитана, розовый, упитанный и  свежий,  как  огурчик,  шел  в синей форме и белых туфлях вдоль борта и всех утешал:
  - Ничего, ничего... Дань морю.
    Волна шла (издали из Феодосии море  казалось  ровненьким,  с  маленькой рябью) мощная, крупная, черная, величиной  с  хорошую  футбольную  площадку, порою   с   растрепанным   седоватым   гребнем,   медленно   переваливалась, подкатывалась под "Игната", и нос его лез... ле-ез... ох... вверх... вниз.
    Садился вечер. Мимо плыл Карадаг. Сердитый и чернеющий в тумане, где-то за ним растворялся во мгле плоский Коктебель. Прощай. Прощай.   Пробовал смотреть в небо - плохо. На горы - еще хуже. О волне -  нечего и говорить...
    Когда я отошел от борта, резко полегчало. Я тотчас лег на палубе и стал засыпать... Горы еще мерещились в сизом дыму.

ЯЛТА

     Но до чего же она хороша!
     Ночью, близ самого рассвета, в черноте один дрожащий огонь превращается в два, в три, а три огня -  в  семь,  -  но  уже  не  огней,  а  драгоценных камней...
     В кают-компании дают полный свет.
     - Ялта.
     Вот она мерцает уже многоярусно в иллюминаторе.
     Еще легчает, еще. Огни в иллюминаторе  пропадают.  Мы  у  подножия  их. Начинается суета, тени на диване оживают, появляются чемоданы. Вдруг утихает мерное ворчание в утробе "Игната", слышен грохот цепей. И сразу же качает.
    Конечно - Ялта!
     Ялта и хороша, Ялта и отвратительна, и эти  свойства  в  ней  постоянно перемешиваются. Сразу же надо зверски торговаться. Ялта -  город-курорт:  на приезжих, т.е., я хочу сказать, прибывающих одиночным порядком, смотрят  как на доходный улов.
     По спящей еще черной в ночи набережной носильщик  привел  куда-то,  что показалось похожим на дворцовые террасы.  Смутно  белеет  камень,  парапеты, кипарисы, купы подстриженной зелени, луна догорает над волнорезом  сзади,  а впереди дворец, - черт возьми!
       Наверное, привел в самую дорогую гостиницу. Так и  оказалось:  конечно, самая дорогая. Номера в два рубля "все заняты". Есть в три рубля.
     - А почему электричество не горит?
     - Курорт-с!
     - Ну, ладно, все равно.
     В окнах гостиницы ярусами Ялта. Светлеет. По горам цепляются облака,  и льется воздух. Нигде и никогда таким воздухом, как  в  Ялте,  не  дышал.  Не может не поправиться человек на таком воздухе. Он сладкий, холодный,  пахнет цветами, если глубже вздохнуть - ощущаешь, как он входит струей.  Нет  лучше воздуха, чем в Ялте!
      Наутро Ялта встала умытая дождем. На набережной суета  больше,  чем  на Тверской: магазинчики налеплены один рядом с другим, все  это  настежь,  все громоздится  и  кричит,  завалено  татарскими   тюбетейками,   персиками   и черешнями, мундштуками и  сетчатым  бельем,  футбольными  мячами  и  винными бутылками, духами и подтяжками, пирожными. Торгуют греки,  татары,  русские, евреи. Все втридорога, все "по-курортному", и на все  спрос.  Мимо  блещущих витрин непрерывным потоком белые брюки, белые юбки, желтые башмаки,  ноги  в чулках и без чулок, в белых туфельках.

МОРСКАЯ ЧАСТЬ

      Хуже, чем купанья в Ялте, ничего не может быть, т.е. я говорю о купании в самой Ялте, у набережной.
     Представьте себе развороченную крупнобулыжную московскую мостовую.  Это пляж. Само собой понятно, что он покрыт обрывками газетной бумаги. Не  менее понятно, что во имя курортного целомудрия (черт бы  его  взял,  и  кому  это нужно!)  налеплены  деревянные,  вымазанные  жиденькой  краской   загородки, которые ничего ни от кого не скрывают, и, понятное дело,  нет  вершка,  куда можно было бы плюнуть, не попав в чужие брюки или  голый  живот.  А  плюнуть очень  надо,  в  особенности  туберкулезному,  а  туберкулезных  в  Ялте  не занимать. Поэтому пляж в Ялте и заплеван.
     Само собою разумеется, что при входе на пляж  сколочена  скворешница  с кассовой дырой, и в этой скворешнице сидит унылое существо женского  пола  и цепко  отбирает  гривенники  с  одиночных  граждан   и   пятаки   с   членов профессионального союза. Диалог в скворешной дыре после купанья:
    - Скажите, пожалуйста, вы вот тут собираете пятаки, а вам известно, что на вашем пляже купаться невозможно совершенно.
    - Хи-хи-хи.
    - Нет, вы не хихикайте. Ведь у вас же пляж заплеван,  а  в  Ялту  ездят туберкулезные.
   - Что же мы можем поделать!
   - Плевательницы поставить, надписи на столбах повесить, сторожа на пляж пустить, который бы бумажки убирал.

В ЛИВАДИИ

     И вот в Ялте вечер. Иду все выше по укатанным узким улицам и смотрю.  И с каждым шагом вверх все больше разворачивается море, и на нем как игрушка с косым парусом застыла  шлюпка.  Ялта  позади  с  резными  белыми  Домами,  с остроконечными кипарисами. Все больше зелени кругом. Здесь дачи по дороге  в Ливадию уже целиком прячутся в зеленой  стене,  выглядывают  то  крышей,  то белыми балконами. Когда спадает жара, по укатанному шоссе я попадаю в парки.
Они громадны, чисты, полны очарования.  Море  теперь  далеко  у  ног  внизу, совершенно синее, ровное, как в чашу налито, а на краю чаши, далеко, далеко,  лежит туман.
     Здесь среди вылощенных аллей,  среди  дорожек,  проходящих  между  стен розовых цветников, приютился раскидистый и низкий, шоколадно-штучный  дворец Александра III, а выше него, невдалеке, на громадной площадке  белый  дворец Николая II.
     Резчайшим пятном над колоннами на большом  полотнище  лицо  Рыкова.  На площадках, усыпанных тонким гравием, группами и в  одиночку,  с  футбольными мячами и без них, расхаживают крестьяне, которые живут в царских комнатах. В обоих дворцах их около 200 человек.
     Все это туберкулезные,  присланные  на  поправку  из  самых  отдаленных волостей Союза. Все они одеты одинаково - в белые шапочки, в белые куртки  и штаны.
     И в этот вечерний, вольный, тихий час  сидят  на  мраморных  скамейках, дышат воздухом и  смотрят  на  два  моря  -  парковое  зеленое,  гигантскими уступами - сколько хватит глаз - падающее на море  морское,  которое  теперь уже в предвечерней мгле совершенно ровное, как стекло.
   В небольшом отдалении, за дворцовой церковью, с которой снят крест,  за колоколами, висящими низко в прорезанной белой стене (на одном из  колоколов выбита на меди голова Александра II с бакенбардами и  крутым  носом.  Голова эта очень мрачно смотрит), вылощенный  свитский  дом,  а  у  свитского  дома звучит гармоника и сидят отдыхающие больные.
   Когда приходишь из Ливадии в Ялту, уже глубокий вечер, густой и  синий. И вся Ялта сверху до подножия гор залита огнями, и все эти огни  дрожат.  На набережной сияние.   Сплошной поток, отдыхающий, курортный.
     В ресторанчике-поплавке скрипки  играют  вальс  из  "Фауста".  Скрипкам аккомпанирует море, набегая на  сваи  поплавка,  и  от  этого  вальс  звучит особенно  радостно.  Во  всех  кондитерских,  во  всех  стеклянно-прозрачных лавчонках жадно пьют холодные ледяные напитки и горячий чай.
     Ночь разворачивается над Ялтой яркая. Ноги ноют от усталости, но  спать не хочется. Хочется смотреть на высокий зеленый огонь над  волнорезом  и  на громадную багровую луну, выходящую из моря.  От  нее  через  Черное  море  к набережной протягивается изломанный широкий золотой столб.

"У АНТОНА ПАВЛОВИЧА ЧЕХОВА"

     В верхней Аутке, изрезанной кривыми узенькими уличками, вздирающимися в самое  небо,  среди  татарских  лавчонок  и  белых  скученных  дач, каменная беловатая  ограда,  калитка  и  чистенький  двор, усыпанный гравием. Посреди буйно  разросшегося сада дом с мезонином идеальной чистоты, и на двери этого дома маленькая медная дощечка: "А.П. Чехов".
     Благодаря этой дощечке, когда звонишь, кажется, что он  дома  и  сейчас выйдет. Но выходит средних лет дама, очень вежливая  и  приветливая.  Это  - Марья Павловна Чехова, его сестра. Дом стал музеем, и его можно осматривать.
     Как странно здесь.
     В этот день Марья Павловна  уже  показывала  дом  группе  экскурсантов, устала, и нас водила по  дому  какая-то  другая  пожилая  женщина.  Неудобно  показалось спросить, кто она такая. Она очень  хорошо  знает  быт  чеховской семьи. Видимо, долго жила в ней.
     В столовой стол,  накрытый  белой  скатертью,  мягкий  диван,  пианино. Портреты Чехова. Их два. На  одном  -  он  девяностых  годов,  -  живой,  со смешливыми глазами. "Таким приехал сюда". На другом - в сети морщин. Картина  - печальная женщина, и рука ее не кончена. Рисовал брат Чехова.
     - Вот здесь сидел Лев  Николаевич  Толстой,  когда  приезжал  к  Антону Павловичу в гости. Но кроме него сидели многие: Бунин  и  Вересаев,  Куприн, Шаляпин, и Художественного театра актеры приезжали к нему репетировать.
     В  кабинете  у  Чехова  много  фотографий.  Они  прикрыты  кисеей.  Тут Станиславский и Шаляпин, Комиссаржевская и др.
     Какое-то расписное деревянное блюдо, купленное Чеховым  на  ярмарке  на Украине. Блюдо, за которое над Чеховым все домашние смеялись, - вещь  никому не нужная.     С карточки на стене глядит один из  братьев  Чехова,  задумчиво  возвел взор к небу. Подпись: "И у журавлей, поди, бывают  семейные  неприятности... Кра..."
     Верхние стекла в трехстворчатом окне цветные; от этого в комнате мягкий и странный свет. В  нише,  за  письменным  столом,  белоснежный  диван,  над диваном картина Левитана. Зелень и речка - русская  природа,  густое  масло. Грусть и тишина.
     И сам Левитан рядом.
     При выходе из ниши письменный стол. На нем в  скупом  немецком  порядке карандаши и перья, докторский молоток и почтовые пакеты,  которые  Чехов  не успел уже вскрыть. Они пришли в мае 1904 г., и в мае  он  уехал  за  границу умирать.
     - В особенности донимали Антона Павловича начинающие писатели. Приедет, читает, а потом спрашивает: "Ну, как вы находите, Антон Павлович?"
     А тот был очень деликатный, совестился сказать, что -  ерунда.  Язык  у него не поворачивался. И всем говорил: "Да ничего, хорошо... Работайте!"  Не то что Шаляпин, тот прямо так и бухал каждому: "Никакого у вас голоса нет, и артистом вы быть не можете!"
     В спальне на столике порошок фенацетина - не успел его принять Чехов, - и его рукой написано "phenal"... - и слово оборвано.
     Здесь свечи под зеленым колпаком, и стоит толстый красный шкаф  -  мать подарила Чехову. Его в семье назвали насмешливо "наш многоуважаемый шкаф", а потом он стал "многоуважаемый" в "Вишневом саду".

НА АВТОМОБИЛЕ ДО СЕВАСТОПОЛЯ

     Если придется ехать на автомобиле из Ялты в  Севастополь,  да  сохранит вас небо от каких-либо машин, кроме машин Крымкурсо.  Я  пожелал  сэкономить два рубля - и "сэкономил". Обратился в какую-то артель шоферов. У  Крымкурсо место до Севастополя стоит 10 руб., а у этих 8.

     Бойкая личность в конторе артели, личность лысая и европейски вежливая, в грязнейшей сорочке, сказала, что в машине поедет пять человек. Когда утром на другой день подали эту машину - я ахнул. Сказать, какой это фирмы машина, не  может ни один специалист, ибо в ней не было двух частей с одной и той же фабрики,  ибо  все были с разных. Правое колесо было "мерседеса" (переднее), два задних были "пеуса", мотор фордовский, кузов черт знает какой! Вероятно, просто русский. Вместо резиновых камер - какая-то рвань.

     Все это громыхало, свистело, и передние колеса ехали не просто  вперед, а "разъезжались", как пьяные.
     И  протестовать   поздно,   и   протестовать   бесполезно.   Можно   на севастопольский поезд опоздать, другую машину искать негде. Шофер нагло, упорно и мрачно улыбается и уверяет, что это лучшая машина в Крыму по своей быстроходности. Кроме того, поехали, конечно, не пять, а 11 человек: 8 пассажиров с багажом и три шофера -   двое действующих и  третий  - бойкое  существо  в  синей  блузе,  кажется,   "автор"   этой   "первой   по быстроходности машины",  в полном  смысле  слов интернациональной.   И  мы понеслись.
В  Гаспре  "первая по быстроходности машина", конечно, сломалась, и все пассажиры этому, конечно, обрадовались.
Заключенный в трубу,  бежит  холоднейший  ключ.  Пили  из  него  жадно, лежали, как ящерицы на солнце. Зелени - океан; уступы, скалы...      Шина лопнула в Мисхоре.
Вторая - в Алупке, облитой солнцем. Опять страшно радовались. Навстречу пролетали лакированные машины Крымкурсо с закутанными  в  шарфы  нэпманскими дамами.
Но только не в шарфах  и  автомобилях  нужно  проходить  этот  путь,  а пешком. Тогда только можно оценить красу Южного берега.

СЕВАСТОПОЛЬ И КРЫМУ КОНЕЦ

   Под вечер, обожженные, пыльные, пьяные от воздуха, катили  в  беленький раскидистый Севастополь и тут ощутили тоску: "Вот из Крыма нужно уезжать".   Автобандиты отвязали вещи. Угол  на  одном  чемодане  был  вскрыт,  как ножом, и красивым  углом  был  вырван  клок  из  пледа.  Все-таки  при  этой дьявольской езде машина "лизнула" крылом одну из мажар.
    Лихие ездоки полюбовались "а свою работу и уехали с веселыми гудками, а мы вечером из усеянного звездами Севастополя, в теплый и ароматный вечер,  с тоской и сожалением уехали в Москву.